Вне времени и национальности

В начале XX в. многие японцы предвкушали жизнь в об­ществе, которое становилось все более демократичным и ин­дустриальным. В то же самое время они надеялись на то, что Япония наконец станет частью мирового сообщества, «про­винцией мира», где Генрик Ибсен и Лев Толстой «не явля­лись бы больше иностранцами». Никто и вообразить себе не мог, что Великая депрессия и Маньчжурский инцидент под­нимут такое цунами, которое едва не уничтожат все эти меч­ты и ожидания. На руинах Великой Восточноазиатской вой­ны старые надежды вернулись к жизни, и к концу столетия островная страна на далекой окраине Тихого океана создала экономическую и политическую системы, которые не отли­чались принципиально от парламентской демократии и промышленного капитализма, которые существовали прак­тически повсеместно. Более того, Япония, очевидно, впита­ла в себя наследие мировой культуры. Повсеместно — от то­варов, продаваемых в торговых рядах небольших городов, до архитектурных форм, которые можно было встретить в круп­нейших центрах страны, — японцы демонстрировали сходст­во своей культуры с культурой наиболее развитых стран ми­ра. Они также восприняли музыку, искусство и литературу западных наций.

В какой-то мере неожиданно, празднование наступления 2000 г. практически не привлекло внимание общественности к тем качественным изменениям, которые претерпела Япония на протяжении XX в. Вместо этого нация сфокусировалась на проблемах современности. В передовице, опубликованной в новогоднем выпуске Джапэн Таймс, отмечалось, что «за по­следние десять лет был приобретен печальный опыт. В эконо­мической сфере Япония превратилась из мирового лидера в колосса на глиняных ногах, искусство управления разруши­лось, а нация стала свидетелем возникновения морального ва­куума, когда школьные кабинеты превратились в поля сраже­ний, а подростки стали продавать свои тела под видам «спон­сированной дружбы»».

Добавить комментарий